Живая память. Выпуск 5

Живая память. Выпуск 5

В сборнике представлены воспоминания, очерки, дневники, статьи, интервью, письма, стихи, фотографии военных журналистов, прошедших дорогами Великой Отечественной войны, оставившие для потомков слова «живой» памяти о тяжелых и героических днях борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, трудовых подвигах советских людей, в короткие сроки восстановивших порушенные войной города и села.

Год издания:2005. Количество страниц:752

Живая память. Выпуск 5. Содержание


Все как было

В ночь на 24 августа 1942 года я, специальный военный корреспондент «Комсомольской правды» на Сталинградском фронте, находился на рубеже обороны у Тракторного завода и собирался к утру передать корреспонденцию в свою газету. Однако сделать это уже не смог. Рано утром, едва в тучах дыма и пепла над пылающим Сталинградом пробилось мутное, багровое солнце, меня ранило осколками снаряда. Он разорвался так близко, что ощутить что-либо я не успел и упал без сознания на сухую, жесткую землю, поросшую выгоревшей травой.
А когда я пришел в себя, было уже под вечер. В окровавленной гимнастерке, с забинтованной головой я лежал вниз лицом на какой-то узенькой койке. Я был не в поле, где меня ранило, а в тесной пароходной каютке полной едкого дыма. Ее стены горели, на мне тлела одежда, и от этой боли, нестерпимой даже в беспамятстве, я и очнулся. О том, что было дальше, рассказывает архивный документ - мое письмо в редколлегию «Комсомольской правды», посланное уже из госпиталя, из Саратова. «Очнулся, смотрю - я в каюте, на пароходе, все горит, кругом взрывы, крики, палуба в огне. Что произошло потом, помню плохо.
Пошел (вернее, пополз) на палубу. Кругом столбы воды, взрывы, пароход накренился, горит, у меня было какое-то бессознательное состояние, но, очевидно, соображал. Стянул с себя все - гимнастерку, портупею, кобуру без пистолета, футляр без «Лейки». В воде десятки голов, кругом прыгают те, кто может двигаться. Тяжелораненые кричат, ползут к борту, жар, все горит. До берега (до отмели) метров 50. Спасло нас, что пароход сел на мель. Помню только: спустился в воду, неглубоко, по пояс, стало легче. Дальше не помню ничего, как выбрался, оказался на отмели. Очнулся 26 августа в госпитале в Ленинске, на том берегу Волги. Теперь знаю, что меня кто-то привез на пароход «Композитор Бородин», который вывозил раненых по Волге. Было это днем 24 августа. Немцы к тому времени прорвались у Тракторного к реке, установили на берегу артиллерию и минометы. Пароход был обстрелян, сгорел, затонул. Из 600 раненых спаслись 130 человек. Многие утонули».
В этом письме много раз повторялось «не помню». После контузии память о прошлом возвращалась медленно и тяжело. Долгими осенними вечерами в полутемной палате госпиталя, на койке, я, закрывая глаза, мучительно вспоминал, что же было после того, как я сполз в воду с палубы горящего парохода «Композитор Бородин». И вот в памяти слабо забрезжила такая картина: широкая гладь реки, освещенная заходящим солнцем, а на ней, на воде - неподвижные человеческие тела. Среди них и я, лежащий на невидимой отмели. Воды на ней всего на верщок, но лечь головой на песок нельзя: захлебнещься, и поэтому - вспомнил! - я, как и другие, голову положил на тело мертвого человека. Вероятно, он умер уже на отмели: лежал в воде вверх лицом, в солдатском нижнем белье, без руки, отрезанной до локтя, и течение щевелило его размотавщийся бинт с желтоватыми пятнами крови. А ветер доносил к нам крики и стоны, дым и гарь с пылающего парохода, который застрял на мелководье метрах в двухстах от нас. Мимо нас по реке несло тлеющие головещки, обломки скамеек, хлопья пены, до дыр прожженные матрацы, клочки бумаги, пустые санитарные сумки, комья смятых, грязных бинтов. Проносило и обгоревщие трупы, и еще живых раненых, звавщих на помощь.
Боясь опять это забыть, уже не надеясь на память, я тогда, еще в госпитале, нацарапал карандашом на бумаге: «Ложился обожженной спиной на мокрый песок. Голову на труп». Днем позже на том же листке бумаги я записал: "Забытье, какая-то лодка, потом лежу под деревом, ночь, зарево над Сталинградом". Эту запись поясню. Поздно вечером кто-то приплыл к нашей отмели на лодке и перевез живых через Волгу; смутно помню, как лежал на берегу, на песке, под ветками дерева, - а за Волгой пылал Сталинград. Еще одна запись о том, как полз из горящей каюты: "Вода заливала палубу. Мне казалось, что немцы стреляли с берега. Сознание - у меня нет оружия. Поднял пистолет в кобуре, лежавший на палубе, одел ушками на ножку скамьи, столкнул в воду. Потом не помню. Кажется, скамью выхватили".
Листок с этими записями я очень берег: решил написать рассказ о гибели санитарного парохода на Волге. Не сразу, конечно, не в госпитале, не в эти тяжкие, тревожные дни, когда сражения с немцами шли на Волге и на Кавказе. Уличные бои в Сталинграде достигли небывалого ожесточения, и оттуда в наш госпиталь № 360 везли много раненых. Палаты были переполнены, люди лежали в коридорах. Я расспрашивал их о положении в Сталинграде и вот что сообщил тогда в редколлегию «Комсомольской правды» (письмо сохранилось в архиве): «Раненые рассказывают, что в последние дни положение в Сталинграде улучшилось. Много нашей авиации. Твердая уверенность - Сталинград не отдадут». Да, уверенность крепла, и до начала нашего решающего наступления под Сталинградом, до 19 ноября 1942 года, оставались уже считанные дни.
А когда это долгожданное наступление началось и наши войска окружили сталинградскую группировку врага, я, увы, еще не был в строю, еще долечивался в другом госпитале, под Москвой. И там однажды уже всерьез задумался над рассказом. Для начала я переписал в тетрадь те карандашные строки, которые делал в Саратове, и, переписывая, уже что-то выделил для будущего рассказа. Однако вскоре выписался из госпиталя, и работа над рассказом оборвалась. Так я и поехал на фронт с этой тетрадкой. Поехал уже не в Сталинград, где к тому времени прозвучали последние, победные выстрелы, а к Орлу, Курску, Белгороду, где развивалось наше зимнее наступление и уже начинал вырисовываться контур будущей знаменитой Курской дуги. Потом я много писал о боях на Огненной дуге, колесил в своей «эмке» по фронтовым большакам и проселкам, спешил все увидеть, узнать и обо всем сообщить в «Комсомольскую правду» - и просто не было времени думать еще и о своем ненаписанном рассказе...